User Profile

http://www.youtube.com/watch?v=LNM8UsYs0Aw натолкнуло. Нижеследующий текст произнёс Зиновий Ефимович Гердт на творческом вечере 18 сентября 1994 года. Стенограмма с диска, который прилагается к изданию "Зяма - Это же Гердт!" 2007 года. Замечательный артист, гениальный чтец, человек редкой порядочности и мудрости. В разделе "о себе" только потому, что позволяет количество знаков. Хотел скрыть во friends only, но это должно стать достоянием многих, а не избранных.


"А что такое моя главная задача, я ещё точно сформулировать не мог. Однако брезжило, брезжило что-то, я понимал, о чём речь. Точно понять свою эту задачу помогла мне одна маленькая ситуация. Собачья площадка, знаете, на старом Арбате? Скверик такой. Я гулял с празднования, никуда не торопился. И там была песочница. Маленькие дети: годовалые, чуть больше – чуть меньше. Только ходить… ещё нетвёрдо ходят… Я стал смотреть, как они друг с дружкой соотносятся, они же не знают главного средства общения: ля-ля – не умеют разговаривать. Я остановился – и всё, на всю жизнь: я не могу пройти мимо песочницы нигде на свете. Должен постоять пять-семь минут в слабой, затухающей надежде: вдруг кто-нибудь когда-нибудь опровергнет мои первые тяжелейшие впечатления. Тяжёлое впечатление. Вы это видели сотни раз, тем не менее, что-то я вам напомню.
Вы знаете, они выходят на эти… на эти земляные работы не с пустыми руками: они прекрасно оснащены всем необходимым для землеройства. Лопатки, совки, вёдра, транспорт неестественной глубины, самосвалы – всё, что надо. Кажется, тебя привели, вот работа перед тобой: копай, лепи, делай всё, что тебе надо. Делай, собственно, зачем ты сюда пришёл! Ничего подобного: ужасно мало копают. В основном всё время друг у друга что-то просят или отнимают. Если у него лопата, он хочет совок, если у него в левой руке совок, он правой выдирает такой же совок – выдирает из рук товарища. За двадцать пять лет странных этих моих наблюдений я не видел ни одного случая, чтобы кто-нибудь кому-нибудь что-нибудь дал! Я не хочу задеть чувства мам и пап, сидящих в зале. Не дай Бог, бабушек, дедушек… Милые, я верю: ваши внуки – добрейшие люди, я верю, я знаю! Первое слово, которое он сказал, было «на». Я знаю! Но мне они не попадались, понимаете?
У нас во дворе (у нас шикарный двор – красные дома на улице строителей) вот такое каре домов, а внутри гектар десять берёзовой рощи: потрясающий двор! И очень много детских разных сочинений там, устройств. И я, значит, однажды ходил в нашу лавку, эту самую, овощи-фрукты, и давали апельсины, лет десять назад. Я с кульком апельсинов проскакиваю свой подъезд и захожу к ним в песочницу. И, знаете, я даже не выкрикнул это «а ну, давайте дети все ко мне: сейчас мы с вами… ребята… ля-ля», никаких лозунгов, не надо ничего – прекрасно все меня поняли. Там бабки сидят, они… в общем, они меня знают – я их не боюсь. Я достаю апельсин, начинаю его разделывать – эти стоят. Разделываю долго. Садист. Они стоят, как в Сталинграде: никто не сетует, никто не торопит. В общем, впервые за целую жизнь я впервые подробно увидел устройство апельсина, понимаете: плёночки там разные, шнурочки какие-то… Всё обделываю-разделываю долго, долго, долго… Наконец-то, отделяю дольку и сую справа стоящему. Он эту дольку сжал. Проникнитесь, пожалуйста, степенью этого сжатия: это всё сочится. Дело в том, что он так… Но он не смотрит на эту дольку: это ЕГО, в любых обстоятельствах. Нет силы, которая заставила бы разжать, нет, нет такой силы! Он это… на этот счёт он совершенно не тревожится: это его, это уже. Но с тревогой неподдельной он стал смотреть на дольку, которая достанется соседу: вот здесь он волновался.
Они очень легко обижаются, ужасно легко обижаются. Обидевшись, страдают. Вот уж страдают они совсем честно. Знаете, никто так честно страдать на людях… Ну мы умеем скрывать свои… Всё понятно – они, они этого не знают. Они страдают на всю катушку, орут на весь район. А в это время льются живые человеческие слёзы. И надо посмотреть на всех остальных. Ни в одном взоре я никогда не видел сочувствия, сострадания. Они не умеют сочувствовать. С каким-то, знаете, научно-исследовательским интересом заглядывают ему в нос, откуда слеза? Тыкает пальцем, ведёт по чужой щеке: вот она сюда, слеза… Ни водном взоре не было сочувствия, жалости – ничего подобного. Люди это? Да не люди. Забавно? Конечно, забавно…
Преодолеваешь, таскаешь её, таскаешь, и однажды… Великое «однажды»! Вы увидите во взоре своего, который отдаёт… Хм, как вам сказать… Некий отзвук, отражение странного удовольствия от того, что из-за него кому-то хорошо. Величайший миг в вашей жизни. В жизни вашего чада – самый огромный сдвиг. Оно стало человеком, потому что обрело основополагающее чувство, свойство: умение СОпереживать, СОстрадать, жалеть.
Это и есть, оказывается, моя главная задача, такая роль, маленькая, в таком огромном деле. На маленьком экране, на большом, телевидении, где угодно, в драмати…, вот на этой сцене! Вот на этой сцене я играл с Якутом костюмера. Мне надо, чтоб меня пожалели! Какой идиот придумал, что «только не жалейте меня», знаете, жалость, вроде бы, унижает. Как может унижать, унизить величайшее человеческое чувство: жалость?!

Мирами правит жалость,
Любовью внушена
Вселенной небывалость
И жизни новизна.

Как можно пожалеть Паниковского? Ну зачем мне? Вот, понимаете, вот эти чувства, которые возникли у меня при перечтении, при перечитывании этого сочинения. Зачем я буду опять смешить? Я всю жизнь смешу в кукольном театре. Нет. Не буду больше, не хочу, не хочу… И всё-таки снимался. Что из этого вышло я не знаю. Я намекал вам, что я не смотрел эту картину. Да и никакую картину, никакие картины я не видел. Ну какие-то по телевидению, там, по прошествии многих лет иногда смотрю без удовольствия. С очень большим чувством разочарования от того что я… Ну это не так, это надо было иначе. Но в двух-трёх моментах вдруг: а, ничего, ничего, это сделал правильно просто. Вот с Мишей Козаковым мы играли сцены из «Фауста». Там вот в Мефистофеле были два места, которые ах… «Ай да сукин сын», знаете Пушкинское. «Ай да Гердт», думаю, это ничего. Очень много, очень много было. И только… Вот и все уже зовут из-за этого Паниковского, зовут на смешное, на такое… И только один человек, Валерий Владимирович Фокин, мальчик… То есть, он уже муж, не мальчик, но муж. Поставил специально для меня, поставил на телевидении… Никто не помнит, никто это не видел. «Кузен Понс», такая есть драма у Бальзака. Трагическую роль этого старого человека. И я был счастлив, хотя никто и не видел. Это не имеет значения. Важно, что я это сделал. Какие-то люди плакали. Валера Фокин позвал меня вот в этот театр, он им руководил. И специально для меня перевели пьесу Харвуда, такого английского драматурга, «костюмер». И мы с Якутом сыграли. Я сыграл трагическую роль этого костюмера. Тоже благодаря Валере. Валера перевёл для меня (он увидел где-то за границей) трагическую пьесу «Я – Фейербах». И мы поехали в Новгород, там маленький театр сняли в этом самом, в кремле на десять дней, и за десять дней сняли телевизионный спектакль «Я – Фейербах». Один я играю. Там ещё ассистент, ну чуть-чуть, эпизод. Это очень важно для меня, что, что, чтобы меня пожалели. Вы знаете, что для меня важно".

Friends (3):

Mutual Friends (3):

Also Friend of (3):